Давным-давно жил-был страшный и могущественный император. Этот император мог бы быть добрым и великодушным. Однако он забыл своё имя. Он забыл своё имя, потому что, когда был ещё ребёнком, мать императора дала ему смертоносный инструмент. Инструмент, рассекающий душу. И вместе с этим инструментом она дала ему новое имя. Режущее имя — такое же острое, как и инструмент, рассекающий душу – Уткир.
И мать Уткира просила императора играть для неё на этом инструменте. Каждую ночь.
Она просила его играть на инструменте каждый вечер, потому что мать Уткира родилась не в империи, как её сын. Она родилась в очень маленькой республике – республике с очень скромными амбициями, республике, основанной на выживании – королевстве с очень узким представлением о жизни.
Именно в этой республике мать императора познакомилась с этим инструментом — струнным инструментом. Ей сказали, что он чужеземный. Она сразу же влюбилась в него. Она не могла понять, насколько смертоносна его мелодия, ведь она была всего лишь из маленькой республики, единственной целью которой было выживание. Она видела только то, что он чужеземный, а его мелодия завораживает, и если она приобретёт этот инструмент, все вокруг будут смотреть на неё с завистью. Он выделит её среди всех ее друзей и семьи.
И вот, прямо перед тем, как её сын, император, достиг совершеннолетия, она вручила ему смертоносный инструмент со словами: «Это всего лишь музыка, Уткир, играй на нём для меня. Каждую ночь, совсем немного. Обещаю, ты будешь выглядеть прекрасно».
Но как бы ни был хорош инструмент, как бы ни завораживала его мелодия, как бы ни выглядел её сын с ним, инструмент всё равно разрывал душу. И вот каждую ночь император принимался за игру на этом смертоносном инструменте. Каждую ночь он разрывал свою душу ради матери.
И так повторялось каждую ночь. Когда малыши засыпали, император вставал с трона. Он неохотно и медленно спускался в потайную комнату во дворце, в подвал, прямо под тронным залом. Несмотря на то, что это комната была с самой отталкивающей дверью, пустой и лишенной тепла и человечности, тем не менее она была очень удобной комнатой. Он трижды стучал в отталкивающую дверь, затем входил в пустую комнату. Комнату, лишённую человечности. В этой проклятой комнате посреди стоял табурет. Уткир садился на этот табурет и пил чай, который ему приносили женщины из его гарема. Чай приготовленный из ядовитых цветов. И, выпив этот отравленный чай, император приступал к своей ежевечерней пытке — игре на инструменте, раздирающим душу.
Но дело в том, что император был не просто человеком. Имя, данное ему при рождении, было эпическим. Потому что речь идёт не о простом человеке. Речь идёт об исключительном человеке. И вот, услуга, изначально предназначенная только для его матери, вскоре превратилась в долг перед мёртвой республикой – павшей республикой в минувшие дни. И поэтому смертоносная чужеземная мелодия звучала не только в проклятой комнате. Нет. Она разносилась по всей территории империи. Каждую ночь, в всех уголках империи, все слышали то, что казалось им прекрасной мелодией. Знакомой мелодией. Звуком, который, как они думали, защищает империю. И поэтому все были заворожены разрывающей душу мелодией, которую играл император, потому что она служила им утешением, независимо от того, что делала с их любимым защитником.
И действительно, веря, что он исполняет свой долг, император играл на этом инструменте много-много ночей подряд. К сожалению, боль, вызванная скрежещущим звуком, исходящим от этого орудия пыток, была настолько невыносимой, что заставила его забыть даже собственное имя – своё величественное и эпическое имя, данное Богом, своё императорское имя, свою судьбу. Оставив ему лишь печальное, уродливое, республиканское имя, лишённое амбиций – имя маленьких побед.
Но какой бы ни была невыносимой боль, как бы далеко не заводили его пытки по устаревшему республиканскому пути, каждую ночь, выпив отравленного чая, император играл одно и тоже в то время, когда все дети спали. Обыденность отчаяния.
И это история о том, как родился ужасный и могущественный император Уткир Непреклонный – император отчаяния, король маленьких побед.
И всё же несчастье было не единственным, что родилось из этого ужасного ритуала. Этого мучительного ритуала, вызывающего отчаяние.
И вот однажды ночью пришёл армейский офицер и принёс императору чай. Но не просто какой-то офицер – единственная женщина-офицер во всей империи. И не просто женщина-офицер. Аждар – Дракон. Дракон в человеческом обличии.
Представляете это, случилось 8 марта. Всем женщинам императорского гарема в этот день дали выходной. Поэтому Аждар неохотно согласилась приготовить ядовитый чай для могущественного и ужасного императора. Аждар это сделала только потому, что у императора были кудрявые волосы.
Войдя в проклятую комнату — комнату, где каждую ночь проходили ритуалы по разделению душ, — Аждар взглянула на инструмент, разрывающий души, и поняла его предназначение. Она узнала то, чем он был на самом деле: не изящным, заморским, скрывающим от посторонних глаз струнным инструментом, а визжащим, бесчеловечным, разрывающим души и проклятым орудием пыток. Она узнала его, потому что, выйдя из такой же падшей республики, как и мать императора, она сама лишь недавно перестала играть на таком же инструменте – а инструменте, раздирающим души.
Итак, Аждар, не желая повторения своей истории, не желая, чтобы настоящее имя императора было забыто — его императорское имя, его судьба, — измученная попытками нарушить его монотонную смертоносную рутину, попыталась украсить проклятую комнату алыми драпировками. Алый — цвет империй. Она пыталась льстить грозному и могущественному императору, чтобы он вспомнил о своей благосклонности. Она даже путешествовала по всем уголкам империи, чтобы найти мастеров, которые изготовили бы для него новый музыкальный инструмент – местный инструмент, исцеляющий души.
Но каждая её попытка терпела неудачу, только принося ещё большее отчаяние, и она утрачивала собственную решимость. Отчего еще больше впадал в ярость грозный и могущественный император.
Потому что, в конечном счёте, делая это, она лишь танцевала под пронзительную, но смертельно прекрасную мелодию. А танец под мелодию лишь умножал силу этой мелодии.
И поскольку Аждар наблюдала, как каждая её попытка лишь усиливала проклятие императора, поскольку каждая её попытка лишь усиливала ужасную и могущественную природу императора, она сама начала чувствовать то, чего давно не испытывала – чувство отчаяния.
От этого чувства отчаяния из нежных, но пронзительных глаз дракона скатилась одинокая слезинка. Эта слезинка так и не достигла пола. Вместо этого она упала на одну из нот разрывающей душу мелодии, и, смешавшись с ней, породила чудо.
И это история о том, как родилась прекрасная, великолепная и необыкновенная старшая дочь — Фарангиз. Имя, означающая надежду издалека.
В тот момент Уткир Непреклонный был увлечен игрой своей трагической мелодии, и поэтому он едва ли обратил внимание на чудо, рожденное им же самим. Это второе чудо, которое он сотворил — на этот раз чудо надежды, а не чудо отчаяния, как его всемогущая, но смертельно-прекрасная симфония.
Он осознавал лишь то, что, как и её отец, ребёнок вскоре был подчинен той же падшей республикой – республикой, основанной на выживании – очень голодной республикой, которая жила только благодаря смертельно-прекрасной мелодии. Эта республика была настолько голодной, что пожирала души детей и даже дала ребёнку новое имя – неподходящее – Малика, что значит «принцесса». Принцесса? Для императорского ребёнка? Какое кощунство!
В результате этого каждую ночь император медленно шёл в свою комнату пыток не только с раздвоенной душой, но и с тяжёлым сердцем. С тяжёлым сердцем, потому что мало-помалу он забывал не только своё имя, но и имя своей дочери. С тяжёлым сердцем, потому что вскоре единственным способом вспомнить настоящее имя дочери — её императорское имя и её судьбу — требовалось играть пронзительную, но смертельно-прекрасную мелодию.
И так Фарангиз росла, наблюдая издалека за этим страшным и могущественным императором, который всегда говорил с ней рассеянно, который, казалось, нес на своих плечах тяжесть титана, который ходил медленно, чтобы не расколоть ещё больше душу, которую он терзал каждую ночь, который каждый вечер играл эту пронзительную, но смертельно-прекрасную мелодию. Эта мелодия была из прошлого, которую Фарангиз знала в глубине души, хотя и ощущала, что она очень неправильная. Потому что Фарангиз была императорским ребёнком – надеждой на будущее.
Поглощённый своим отчаянием, ни император, ни Дракон не замечали, какой план созревает в юном, но живом разуме их творения – Надежды издалека. Фарангиз сочетала в себе слёзы Дракона и разрывающую душу музыку, исполненную императором. И действительно, у Фарангиз был план.
Потому что дети видят всё, дети слышат всё, дети чувствуют всё и дети хотят все понять. А когда понимают хотят всё исправить, потому что именно такова их природа: быть надеждой издалека, решением издалека, но не решением для прошлого, не решением для настоящего, но решением для будущего.
И вот, желая понять и исправить то, что считала неправильным, однажды ночью, во то время, когда дети спят, Фарангиз встала с постели и последовала за могущественным и грозным императором к отталкивающей двери.
Издалека она наблюдала за монотонной и душераздирающей рутиной. Она видела, как непреклонный император трижды стучит в дверь, как он входит в проклятую комнату и ждала, пока не услышала первые ноты пронзительной, но смертельно-прекрасной музыки. Эту мелодию, она знала в глубине своей души, и понимала, что эта музыка была совершенно неправильной. Фарангиз понимала это, потому что она тоже была императорским ребёнком.
Когда заиграла музыка, она собралась с духом и решилась на смелый и мужественный поступок семилетнего ребёнка, который хочет только одного — открывать для себя чудеса мира. Фарангиз бесшумно открыла самую отталкивающую дверь дворца и заглянула в пустую проклятую комнату, украшенную багряницей. И там она увидела императора – своего отца, играющего на инструменте, который разрывал его прекрасную, добрую душу на части.
Мелодия струилась, а по прекрасным щекам Фарангиз тихо катились слёзы – семилетняя девочка, подвергнутая пытке!
Ей так хотелось ворваться в проклятую комнату, вырвать смертоносный инструмент из рук императора, наступить на него, выбросить, сжечь, чтобы никто и никогда больше не смог воспользоваться им — ни в истории империй, ни в истории республик, ни в истории любого человеческого сообщества.
К счастью, в этот момент Аждар только что вернулась с очередного похода, направленного на спасение имени императора. Достигнув отталкивающей двери, на этот раз с пустыми руками, Аждар увидела картину отчаяния – ребёнок, которому было всего семь лет заглядывал в пустую комнату. Эта комната была лишена человечности. И всё же за отчаянием снова проглядывала надежда. Потому что, видя, как невинное дитя, которому она дала жизнь, подвергается раскалывающему душу ритуалу, Аждар наконец поняла, как остановить монотонно-смертельную рутину, как перестать танцевать под пронзительную, но смертельно-прекрасную мелодию.
Потому что, как и любой другой ребёнок, Фарангиз была лучом надежды, пришедшим издалека, прекраснейшей надежды, надежды, рождённой из отчаяния. И в этот момент действительно в Аждар зародился проблеск надежды от этого ребёнка, которому она помогла появится на свет. Это был проблеск надежды, рождённый из настоящего отчаяния, рождённый из события, которое никогда не должно было произойти: ребёнок, наблюдающий, как их отец каждую ночь жертвует собой, чтобы защитить образ утраченного королевства.
И поэтому, чтобы защитить прекрасную душу всех детей, Аждар положила руку на плечо Фарангиз, молча закрыла отталкивающую дверь и сказала ребёнку: «Фарангиз, mon amour, почему бы тебе не пойти поиграть во дворцовом суду со своими друзьями?»
И вот, хоть и неохотно, Фарангиз отступила на шаг и покинула проклятую комнату, оставив императора наедине с его смертельной, одинокой и ужасно печальной симфонией.
Не подозревая об этой встрече, в ту ночь Уткир Непреклонный вновь проделал то же самое смертоносное действие – он покинул трон и медленно спустился в подвал с расколотой душой и тяжёлым сердцем. Он пришёл в проклятую комнату, комнату, украшенную багряницей. Он постучал три раза, налил себе чаю, принесённого женщиной из его гарема и сел на табурете посреди проклятой пустой комнаты. Эта комната была лишена человеческого присутствия. На табурете, который не был троном, он обнял своё орудие пытки и начал играть монотонную и смертельную симфонию.
Но на этот раз, через несколько минут после начала душераздирающего ритуала, произошло нечто, чего никогда не случалось раньше. На этот раз пронзительную, но смертельно-прекрасную мелодию заглушил другой звук. Это был великолепный звук, чистый звук, живой звук, звук надежды, звук детского смеха!
Впервые за десятилетия император поднял голову от инструмента. Он медленно поднялся с табурета, словно пробуждаясь от многолетнего забытья, в котором не было жизни. Император подошел к окну, посмотрел во дворцовый двор и увидел, как весенними цветами была усыпана вся империя, а ветви деревьев склонились под тяжестью спелых плодов. Дворцовые повара готовили аппетитные блюда для всех.
И среди всей этой живой картины, напротив подвального окна проклятой комнаты, император увидел смеющихся, веселых детей, которые играли, в то время, когда малыши должны спать. Среди них его дочь Фарангиз, играющая с полной искренностью, смеющаяся громче всех.
В этот момент император наконец вспомнил свое настоящее имя – Музаффар Победоносный, и он понял, что такое настоящая победа. Он также вспомнил настоящее имя своей дочери – Фарангиз – надежда издалека, надежда будущего его империи.
С этих пор музыка отчаяния, разрывающая душу, смертельно прекрасная, завораживающая больше не звучала в истории империй. С этого момента во всех уголках великолепной, вечной империи раздавался лишь звук играющих и смеющихся детей, ведомых благосклонным, добрым, сияющим и победоносным императором Музаффаром Великодушным.
Farangiz Marcombe
Перевод Николая Налитова
Leave a Reply